Голос мирона опять дрогнул уже знакомой учителю струнной дрожью

Book: Повести и рассказы. Воспоминания

Помню поворот головы и его голос, когда он откликается на зов. Веселый развязный паренек, уже в длинных брюках, играет в саду с воображаемыми . номера, которые видели накануне, а вечером опять спешили в цирк. убийцы была предоставлена моему дяде Мирону Семеновичу Вовси — в. Место Бебеля не в рейхстаге, а в тюрьме, где он уже сидел. . Оттолкнув Самгина плечом к стене и понизив голос до хриплого шопота, .. Самгину казалось, [что он видит] знакомую, кривенькую улыбочку, .. но мягко, на маленькой эстраде играл струнный квартет, музыка очень хорошо Опять — вы?. И голос, запрятанный в трубке, Рассказал мне, что на Ришельевской, Учителя спрашивали этих мальчиков хитро; никого не спрашивали так замысловато, как нас. .. Тогда Галина опять подтолкнула меня к окну. И тут же я вообразил себя Мироном, сыном угольщика, торговавшего на нашем углу.

Цены нет твоему голосу! Дьякон тряхнул бородой и добавил с грустью: И плотничество не надо бросать: Пойдем… я тебя регенту покажу! Он схватил Захарыча за руку и потащил за. Молча и долго смотрели плотники, как товарищ уходил от них вдоль по улице, заросшей зеленой травой. Захарыч шагал, задумчиво опустив голову, а дьякон, развевая широкими рукавами голубой рясы, разводил руками и мотал бородой.

Теперь Захарыч у нас в божьи дудки, значит, записался! Богу-то и топором послужить можно! Вот тебе и в плотничьем виде можешь рвение оказать! Напрасно дьякон мужика сбивает! Гурьбой, все с обрубками и щепками под мышкой, плотники шли по зеленой тихой улице и обсуждали судьбу Захарыча. А пересади-ка его на другое место, так оно, пожалуй, и пропадет! И человек то же, что дерево: II В губернском городе на Волге по всем церквам звонили ко всенощной.

В морозном зимнем воздухе, перепутываясь, плыли густые колокольные звуки. Зимняя ночь опускалась над городом, в домах зажигали огни, и на темном небе всплывали звезды… К домовой церкви городского училища шел народ, то и дело подъезжали щегольские сани. Хор этот содержал купец Понедельников, церковный староста и попечитель училища. Церковь, прилегающие к ней коридоры и даже лестница были набиты народом. Певчие помещались не на клиросе, который был мал, а на особо устроенной эстраде, отгороженной перилами, у задней стены церкви, входные двери были устроены в боковой стене.

Большой хор занимал всю эстраду, выстроенный на ней рядами в полукруг, как на сцене. Впереди, вытянувшись как игрушечные солдатики, стояли мальчики в серых курточках, а позади них в два ряда виднелись взрослые певчие: Около перил, перед иконой, стоял толстый, лысый купец, лет пятидесяти, с окладистой седоватой бородой и суровым взглядом, одетый в черный длиннополый сюртук и высокие лакированные сапоги.

Между купцом и иконой сиял тяжелый серебряный подсвечник, уставленный множеством восковых свечей. Рядом с Понедельниковым стоял регент, с очень длинными, свешенными вниз усами, с чубом на круглой стриженой голове и серьезным взглядом, в глубине которого светился скрытый юмор.

II - Повести и рассказы. Воспоминания

Регент шевельнул одним усом. В уездном городе пел. Знает еще плохо, но голос — таких октав я давно не слышал! А то ведь… гнать придется. Все равно пьяница, чай? В церкви становилось жарко от тесноты, свечей и пылающего вверху паникадила. Темные, старинные лики икон смотрели сурово на густую нарядную толпу. Ее сдержанный гул, шелест платьев, покашливанье и шум от толкотни смешивались с треском свечей и позвякиваньем раздуваемого кадила.

С улицы глухо доносился трезвон колоколов. Пахло ладаном, топленым воском и. Его длинные тяжелые волосы лежали по плечам и спине. Регент строго поводил по сторонам блестящими глазами, требуя внимания. Вид у него был торжественный и суровый.

Он похож был на Святослава перед боем или запорожского гетмана: Регент величественно поднял руки. Пение началось нежным аккордом, разрослось, расширилось и стихло, закончившись замечательно густым и приятным звуком серебристой октавы.

Этим красивым голосом пел самый молодой из басов. Высокий, стройный, с белым интеллигентным лицом, с небольшими усиками юноша лет двадцати пяти; он был чисто одет, и благообразное лицо его резко выделялось из кучи хохлатых голов, длинных бород и опухших физиономий. Его мягкий голос затушевывал все шероховатости и мелкие недостатки хора, объединяя все звуки в одно целое — в круглый и густой аккорд.

В половине всенощной на эстраде из боковой двери появился Захарыч. Кудрявые волосы, перевитые сединой, лежали венком на его широкой голове. Он истово перекрестился на иконы и вопросительно взглянул на регента. Тот молча указал ему место рядом с молодым октавистом, и Захарыч скромно встал к стенке. От копоти и ладана в церкви стоял туман; с ярко освещенной эстрады трудно было различить в этом тумане плотную толпу народа: Он с удовольствием слушал это стройное, равномерное пение.

Голоса звучали свободно и легко, никто не жилился и не выходил из. Молодой октавист умел пускать свой львиный рев так благородно и мягко, что хотелось подойти и расцеловать его за то, что у него такой бархатный, маслянистый и сочный голос.

Заслушался Захарыч хорошего пения и не решался показать силу своего голоса. Стесняла его и публика, наполнявшая церковь: Но вот регент поглядел на него и шевельнул длинным усом. Голос его своим колокольным рокотом, как звон огромных медных струн, тотчас же отделился от мягкого голоса его соперника.

На общем нежном фоне хора гудение Захарыча выступило металлически ясно, точно лилось оно из медной груди. Тогда его соперник стал петь сильнее, но и Захарыч, осмелев, загудел, как машина.

Голоса их подавляли хор и рокотали, как большие колокола. Купец Понедельников и еще несколько толстых купцов, обернувшись к хору, смотрели, не сводя глаз с октавистов, да и весь остальной народ с напряженным любопытством слушал эти потрясающие звуки. Это уже было нехорошо, но регент сам увлекся их борьбой и не запрещал им реветь, как двум бодающимся буйволам.

А они стояли рядом и, косясь друг на друга, рылись в низких рокочущих звуках. Один, молодой, красивый, закинул голову кверху и выставил громадный двойной кадык, другой, безобразный, широкий, уперся подбородком в широкую выпуклую грудь и поводил исподлобья большими глазами.

Груди их, высоко подымаясь, работали, как кузнечные мехи. В воздухе, лишенном резонанса, голоса их, охватив друг друга, густой волной носились над толпой людей, и доски эстрады гудели под ногами октавистов, как верхняя дека огромного контрабаса.

Голос Захарыча был сильнее, но соперник его имел перед ним другие преимущества: Он давал Захарычу выпустить половину силы и как будто уступал, но в конце вдруг обнаруживал всю свою силу и обрушивался на Захарыча. Ектения кончилась, прервав на минуту борьбу. Регент задал новый тон, и хор опять запел. Соперник Захарыча играл своей октавой, как мячиком, упруго и легко перескакивая с ноты на ноту, точно в струны ударял, а Захарыч, не поспевая за ним, сердился на самого.

Чувствуя превосходство свое в силе, он завидовал уменью соперника, и его обижало сознание бесполезности силы. Неужто здесь, в городе, не сильный побеждает, а ловкий? Захарыч решился сломить своего увертливого противника. Колокольчиками звенели тенора и дисканты и плыли, качаясь на широкой басовой волне, разливались все шире, становились сильнее, точно приближался величавый девятый вал… Захарыч глубоко вздохнул, набрал в грудь воздуху и приготовился, сердито нахмурив брови.

Вот регент величественно развел руками, повернулся лицом к октавистам и, наступая на них, задержал бушующий, широкий аккорд. Оба октависта раскрыли свои глотки и наполнили душную церковь львиным ревом. Гребень высоко поднявшейся волны звуков обрушился и разлился с грохотом и звоном. Захарыч надулся, короткая шея покраснела, пуговицы ворота у рубашки отлетели, и выпустил из груди целый вихрь густых и бурных звуков.

Эта волна, как порыв бури, всколыхнула воздух, поглотила хор и раздавила хрустальную октаву молодого человека. Затихал хор уже без октав. Оба певца, измученные, остановились и тяжело дышали. Пот струился по их лицам. Купцы с восторгом смотрели на Захарыча и готовы были ему аплодировать: После всенощной, когда народ с шумом повалил из церкви, Понедельников подошел к перилам эстрады и громко сказал регенту: А потом добавил, усмехнувшись и протягивая двадцать пять рублей: III Захарыч вступил в жизнь, для него совершенно незнакомую.

Он еще никогда не жил в большом городе и не встречался близко с городскими людьми. Теперь пришлось знакомиться и сталкиваться с. Певчие были самый разношерстный народ, примениться к ним было трудно.

Book: Повести и рассказы. Воспоминания

Некоторые, как Томашевский, выглядели господами, другие имели вид пропойц, третьи были похожи на мастеровых. И все они много пили, а Захарыч совсем не пил и поэтому чувствовал себя чужим среди.

Их речи, мнения, поступки и образ жизни — все удивляло Захарыча. Однажды после обедни регент строго провозгласил на клиросе: У всех певчих, как у больших, так и у маленьких, просветлели физиономии, точно им сказали что-то приятное. Не мрут богатые-то, а так, шваль разная дохнет! Из рук вон плох нынешний год-с. Он сделал мечтательную физиономию и продолжал сладким голосом: Купцы какие хорошие мерли, помещики… прелесть! Певчие, бывало, после похорон и напьются, и подерутся, все как следует, честь-честью!

Вас, теноров, нужно бить уже за одно то, что вы тенора. Он сверкнул на Ржавчину презрительным взглядом и спросил его октавой: Илья Николаевич энергично плюнул. На другой день после заупокойной обедни из церкви попарно, длинной вереницей выходил весь хор, потрясая воздух могучими раскатами похоронного пения.

Редкие и густые удары колокола, медленно падая с колокольни, сливались с пением хора. Через минуту процессия вытянулась по площади. Впереди хора несли крышку гроба, а сзади, на некотором расстоянии, медленно двигался печальный катафалк, сопровождаемый мрачными людьми в черных плащах, толпой народа и вереницей экипажей.

За хором шли священник и дьякон в ризах, надетых поверх шуб. Был холодный зимний день, солнце ярко сияло, и певчие, подняв воротники и обвязав уши платками и шарфами, без шапок, медленно шли по дороге, утаптывая искрившийся и хрустевший снег. Они пели, широко раскрывая рты, пар оседал инеем на усах и бородах. Прохожие с любопытством останавливались посмотреть на процессию, почтительно обнажая головы. В промежутках между пением певчие разговаривали о своих делах, пересмеивались, рассказывали анекдоты.

Не надо ли хор? Рыдающие похоронные аккорды далеко несутся в морозном воздухе. Захарыч шел вместе с другими, ревел, слушал разговоры певчих и чувствовал странную, непривычную неловкость от этого смешения печали и смеха. По дороге процессия остановилась у огромного дома, около которого был выставлен стол для литии. Завидя стол, басистый дьякон, с окладистой черной бородой и широкой грудью, еще на ходу начал служить литию.

Он служил самодовольно, заученными приемами, пуская красивые ноты и красиво отчеканивая слова. Когда процессия приблизилась к воротам кладбища, ее встретили печальными ударами колокола, а в самых воротах уже стоял маленького роста священник в черной ризе и с дымящимся кадилом в руке. Лицо у него было ласковое и приветливое. Рядом с ним стоял кладбищенский дьякон, высокий и мрачный, весь заросший полосами.

Едва священник завидел покойника, как залился тончайшим тенорком, гостеприимно помахивая дымящимся кадилом. Дьякон угрюмо вторил ему грубым, как бы железным басом. Певчие смолкли, покойника поставили в воротах, а веселый кладбищенский священник приветствовал его, заливаясь, как соловей, и благодушно помахивая кадилом. Казалось, что он был очень рад новому гостю и очень хлопотал о том, чтобы доставить ему всевозможные приятности.

Процессия двинулась по узкой дорожке, мимо огороженных памятников, крестов и могильных плит. У свежей могилы затихли последние звуки хора. Гроб опустили в яму, послышались глухие удары земли о гробовую крышку. Кто-то зарыдал тем надрывающим душу рыданием, которое можно слышать только на могилах. Помощник, заменяющий регента, торговался с распорядителем похорон.

Певчие стояли в стороне, надевая шапки на заиндевелые головы и разминая застывшие члены. Помощник регента получил деньги и направился к воротам. За ним потянулся хор.

Мальчики бежали вприпрыжку и дули в озябшие кулаки. Там, кряхтя и звучно откашливаясь, они уселись за длинный стол и потребовали себе чаю, водки. За соседним столом разместились румяные озябшие мальчуганы и набросились на чай и булки. Когда выпили по две рюмки, хохлатый бас Илья Николаевич вынул записную книжку, взял карандаш и сказал внушительно: Томашевский получает восемь процентов.

Я кладу Захарычу столько. Никто не имеет против? Им поровну можно получать. Илья Николаевич выпил водки и углубился в составление раскладки. На одном конце стола говорили одно, на другом — другое. Изредка вырывались громкие восклицания. Из церкви в кабак, из кабака в церковь. Тогда весь хор загудел: Илья Николаевич поднял кудластую голову и уставился на Захарыча.

Поистине, мир наш все еще полон парадоксов, и не стоило бы простонародной публике форума удивляться тому, что "в святилище родит Христа Мадлен, Мари же в капище и служит блуду". Сократ считает своей задачей раскачать жернов, а "облегчать роды" лучше него смогут.

И сегодня, как две с лишком тысячи лет назад, Сократ остается Великим Непознанным, выстраивая перед "пораженным Божьим чудом созерцателем" во мгновение ока то заоблачный город, то целую цивилизацию, в которой мы не напрягаемся чтобы узнать нашу. Но вещный мир, как никогда, роскошен. Вспомните его зверинец или гербарий, или камни -- у вас захватит дух. Или его же экстерьеры: Иногда довольно часто это не сам он всего наговорит, а толково спровоцированный им собеседник течет сам по нужному ему руслу.

Как все это, должно быть, в конце концов стыдно, либо тягостно испытуемому! Но пожелаем же ему если только он сам этого хочет испить до конца чашу, пока Сократ, невзирая на посулы и угрозы, слоняется по площадям и, отвлекая людей от их прямого дела "строить на песке и пыли", нудит, что есть над головой галактики и облака и что наилучший способ доказать свою необходимость жизни -- с уважением относиться к смерти.

Новиков Когда бы даме в ум пришло процвести Разумством, вежеством и чистотой, - Пусть ненавистницы пьет взоры той, Что Тетушкой моей слывет в сем месте. Приобретет и честь, и благочестье, Облагородит прелесть простотой, Равно познает, где ей путь прямой В желательное райское поместье. Слог, коий речь ничья не повторит, Молчанье красное, обычай честный - Преймет, когда прилежна и умильна. Нередко это единственный способ избавиться от помехи.

Я-то как раз люблю, когда посудину немного качает. Знаете, как говорят -- сорной траве все нипочем? Я, разумеется, только себя имею в виду! Сорной траве все нипочем Да, что-то сорное в нем, безусловно, присутствовало.

Мистер Херд не чувствовал к нему расположения; он лишь надеялся, что на Непенте, по его представлениям не так чтобы очень просторном, им не придется слишком часто встречаться друг с другом.

Несколько вежливых слов за табльдотом привели к обмену визитными карточками -- континентальный обычай, о существовании которого мистер Херд всегда сожалел. В данном случае уклониться от его исполнения было непросто.

Они поговорили о Непенте, вернее, говорил мистер Мулен, епископ, как обычно, предпочитал слушать и учиться. Подобно ему, мистер Мулен никогда прежде туда не заглядывал. Само собой, он бывал на островах Средиземного моря, он довольно прилично знал Сицилию и однажды провел две приятных недели на Капри. Однако Непенте -- иное. Близость Африки, знаете ли, вулканическая почва.

Совсем, совсем другой остров. Дел у него там никаких, решительно никаких. Так, небольшая поездка для собственного удовольствия. Раннее лето, безусловно, лучшее время для такой поездки. Можно надеяться на хорошую погоду, а если станет слишком припекать, можно отсыпаться после полудня. Он заказал телеграфом пару комнат в том, что они называют самым лучшим отелем, и надеется, что тамошние постояльцы придутся ему по вкусу. К несчастью -- как он слышал -- в местном обществе кого только не встретишь, оно несколько чересчур -- как бы это сказать?

Возможно, виною тут географическое положение острова, лежащего в точке пересечения множества торговых путей. Ну, и потом его красоты, всякие исторические ассоциации -- они привлекают самых странных туристов со всех концов света. Такие, которых, возможно, лучше всего обходить стороной. Но, в конечном итоге, разве это главное? В том и состоит преимущество мужчины -- культурного мужчины, -- что он всегда умеет найти что-нибудь занятное в любом из слоев общества.

Сам он предпочитает людей простых -- крестьян, рыбаков; он среди них, как рыба в воде; они такие настоящие, так отличаются от нас, это очень освежает. Эти и подобные им очаровательные и в общем довольно очевидные высказывания епископ, сидя за обеденным столом, выслушал в воспитанном молчании и со все возрастающим недоверием.

По виду этого господина никак не скажешь, что ему интересно подобное общество. Скорее всего, он просто мошенник.

  • Жидков, или о смысле дивных роз, киселе и переживаниях одной человеческой души
  • Примечания
  • Мой отец Соломон Михоэлс (Воспоминания о жизни и смерти)

Вечером они встретились снова и немного погуляли вдоль набережной, на которой шумный оркестр наяривал оперные арии. Концерт подвигнул мистера Мулена на несколько ядовитых замечаний по части музыки латинских народов, столь непохожей на музыку России и иных стран. Этот предмет он определенно. Мистер Херд, для которого музыка была китайской грамотой, вскоре обнаружил, что не понимает его рассуждений.

Несколько позже, в курительной, они сели играть в карты, -- епископ обладал широкими взглядами и ничего не имел против джентльменских развлечений. И снова его попутчик показал себя изрядно знающим дело любителем.

Нет; нечто иное настроило епископа против мистера Мулена -- несколько оброненных тем в течение вечера почти презрительных суждений относительно женского пола: В этом вопросе мистер Херд был щепетилен. И даже жизненному опыту не удалось повергнуть его в уныние. Неприглядные стороны женской натуры, с которыми он сталкивался, работая среди лондонской бедноты, да и потом, в Африке, где к женщинам относились как к самым что ни на есть животным, не изменили его взглядов, он им этого попросту не позволил.

ИМЕЕТ ЛИ УЧИТЕЛЬ ПРАВО ЗАБРАТЬ ТЕЛЕФОН?

Свои идеалы епископ сохранял в чистоте. И не переносил непочтительных замечаний по адресу женщин. От разговоров Мулена у него остался дурной привкус во рту. И вот теперь Мулен расхаживал взад-вперед, чрезвычайно довольный. Мистер Херд наблюдал за его эволюциями со смешанным чувством -- к моральному неодобрению примешивались крохотные крупицы зависти, вызванной тем, что одолевающая всех остальных морская болезнь этого господина определенно не брала.

Тем временем, берег материка медленно удалялся. Утро сходило на нет, и туман, повинуясь яростному притяжению солнца, понемногу всплывал кверху. Непенте стал различимым -- действительно, остров. Он мерцал золотистыми скалами и изумрудными клочками возделанной земли. Пригоршня белых домов -- городок или деревня -- примостилась на небольшой высоте, там, где солнечный луч, играя, проложил себе путь сквозь дымку. Поднялся наполовину, поскольку вулканические вершины и ущелья вверху острова еще окутывала перламутровая тайна.

Пухлый священник поднял взгляд от требника и дружелюбно улыбнулся. Я вижу, вам не по. Позвольте, я вам раздобуду лимон? Или, может быть, стакан коньяку? Должно быть, вид этих несчастных так на меня подействовал. Похоже, они ужасно страдают. И похоже, я уже свыкся с. И тоже с этим свыклись. Я частенько задумываюсь, ощущают ли они боль и неудобства в той же мере, что и богатые люди с их более утонченной нервной организацией?

И у животных свои страдания, но им не дано поведать о. Возможно, ради того Господь и сотворил их немыми. Золя в одном из своих романов упоминает осла, страдавшего от морской болезни. Этот старомодный приемчик он перенял у своей матери. Знакомство молодого священнослужителя с Золя удивило.

Строго говоря, он был отчасти шокирован. Впрочем, он ни за что не допустил бы, чтобы это его состояние стало заметным со стороны. Он, в общем-то, свинья порядочная, а технические приемы его торчат наружу так, что смех берет. Однако, как человека, его нельзя не уважать. Если бы мне пришлось читать такого рода литературу для собственного удовольствия, я, пожалуй, предпочел бы Катюля Мендеса.

Но дело не в удовольствии. Я, как вы понимаете, читал его, чтобы освоиться с образом мыслей тех, кто приходит ко мне с покаянной исповедью, а из них многие отказываются расстаться с книгами подобного рода. Книга порой так сильно влияет на читателя, особенно если читатель -- женщина! Самому мне сомнительные писатели не по душе. И все же порой, читая их, рассмеешься, сам того не желая, не правда ли? Я вижу, вам действительно стало получше. Мистер Херд невольно сказал: Я проповедовал перед крупными конгрегациями католиков в Соединенных Штатах.

И в Англии. Матушка моя была англичанкой. Ватикан соизволил вознаградить ничтожные труды моего языка, даровав мне титул монсиньора. Для монсиньора вы довольно молоды, нет? У нас принято связывать это отличие с табакерками, подагрой и Начинаешь видеть истинную ценность вещей. Могу ли я осведомиться? Епископ Бампопо в Центральной Африке. Желающих занять это место было немного -- далеко от Англии, работа тяжелая, да еще климат, сами понимаете Священник впал в задумчивость.

Вероятно, он решил, что собеседник потчует его чем-то вроде дорожной байки. Этими словами в Англии обозначают возвращающегося из своей епархии колониального епископа. Звучит так, словно речь идет о пивной бутылке. Вид у священника стал совсем озадаченный, как будто его посетили сомнения по части душевного здравия собеседника. Однако южная вежливость или попросту любопытство возобладали над опасениями.

Возможно, этот чужеземец всего лишь не прочь пошутить. Так отчего же ему не подыграть? Он приедет на торжества в честь святого покровителя острова; вам повезло, что вы станете свидетелем этого праздника. Будет музыка, фейерверки, пышное шествие. Наш епископ милый старик, хоть и не вполне, как это у вас называется, либерал, -- со смехом добавил. Мы предпочитаем консервативных пресвитеров. Они уравновешивают модернизм молодежи, нередко буйный.

Вы впервые посещаете Непенте? Я много слышал о красоте этих мест. Народ у нас умный. Вино и еда хорошие. Особенно славятся наши лангусты. Вы встретите на острове соотечественников, в том числе дам; герцогиню Сан-Мартино, к примеру, которая на самом деле американка; вообще, замечательные есть дамы! Да и деревенские девушки заслуживают благосклонного взгляда Как зовется ваш покровитель?

С ним связана замечательная история. У нас на Непенте есть один англичанин, ученый, мистер Эрнест Эймз, который все вам о нем расскажет. Он знает о святом больше моего; порой кажется, будто он с ним каждый вечер обедал. Правда, он великий затворник -- я имею в виду мистера Эймза. Да, и приятно, конечно, что на праздник приедет наш старый епископ, -- с легким нажимом вернулся он к прежней теме. У него большая епархия -- почти тридцать квадратных миль. Кстати, а ваша, насколько она была велика?

Вероятно, не многим меньше итальянского королевства. Что и уничтожило последние сомнения. Разговор прервался; добродушный священник погрузился в молчание.

Он казался уязвленным и разочарованным. Это уже не шутки. Он изо всех сил старался быть вежливым со страдающим иностранцем и получил в виде вознаграждения самые что ни на есть дурацкие россказни. Возможно, он припомнил другие случаи, когда англичане проявляли присущее им странноватое чувство юмора, освоиться с которым он так и не смог. А то и помешанный; один из тех безвредных фанатиков, что бродят по свету, воображая себя папой римским или Архангелом Гавриилом. Как бы то ни было, священник не сказал больше ни слова, но погрузился, на сей раз по-настоящему, в чтение требника.

Судно стало на якорь. Местные жители полились потоком на берег. Мистер Мулен уехал один, надо полагать, в свой роскошный отель. Епископ, погрузив в коляску багаж, поехал следом. Он наслаждался извилистой, уходящей кверху дорогой; любовался принаряженными к празднику домами, садами и виноградниками, многокрасочным горным ландшафтом над ними, улыбающимися, прокаленными солнцем крестьянами.

Все вокруг несло на себе отпечаток довольства и благополучия, чего-то радостного, изобильного, почти театрального. И задумался, скоро ли ему удастся увидеть свою двоюродную сестру, миссис Мидоуз, ради которой он прервал путешествие в Англию. Дон Франческо, улыбчивый священник, обогнал их обоих, несмотря на то, что потратил в гавани десять минут на разговор с хорошенькой крестьянской девушкой с парохода.

Он нанял самого быстрого из местных возчиков и теперь бешено мчал по дороге, полный решимости первым сообщить Герцогине о том, что на остров прибыл помешанный. ГЛАВА II Герцогиня Сан-Мартино, благодушная и представительная дама зрелых лет, способная при благоприятных атмосферных условиях зимой, например, когда пудра, как правило, не стекает струйками по лицу сойти, во всяком случае в профиль, за поблекшую французскую красавицу былых времен, -- Герцогиня не составляла исключения из правила.

Это было древнее правило. Никто не знал, когда оно впервые вошло в силу. Мистер Эймз, непентинский библиограф, проследил его вплоть до второго финикийского периода, но не нашел причины, по которой именно финикийцы, а не кто-то иной, должны были установить прецедент. Напротив, он склонен был полагать, что правило датируется более ранней эпохой, в которую троглодиты, манигоны, септокарды, мердоны, антропофаги и прочие волосатые аборигены приплывали в своих несусветных лодчонках по морю, обменивать то, что они собирали в ущельях варварской Африки, -- змеиные шкуры и камедь, газельи рога и страусиные яйца, -- на сверхъестественно вкусных лангустов и деревенских девушек, которыми Непенте славился с незапамятных времен.

В основе ученых выводов мистера Эймза лежало то обстоятельство, что на острове был обнаружен рог газели, принадлежавшей, как установили ученые, к ныне вымершему триполитанскому виду, тогда как во время проводимых в Бенгази раскопок удалось извлечь на свет череп взрослой женщины гипо-долицефалического непентинского типа.

Это было приятное правило. Сводилось оно к тому, что в первой половине дня всем непентинцам, независимо от возраста, пола и состояния здоровья, следовало непременно попасть на рыночную площадь, называемую также "пьяцца", -- площадь очаровательную, три стороны которой занимали главные здания города, а с четвертой открывался прелестный вид на сам остров и на море.

Здесь непентинцам полагалось сходиться, обмениваться сплетнями, договариваться о вечерних встречах и разглядывать тех, кто только что прибыл на остров. Ибо оно по существу предохраняло каждого от каких-либо утренних трудов, а после дневного завтрака все, натурально, ложились вздремнуть. Как приятно, подчиняясь железной необходимости, прогуливаться под ярким солнцем, приветствовать друзей, потягивать ледяные напитки, не мешая взгляду медленно опускаться к нижним отрогам острова с их увитыми в виноград крестьянскими домами; или пересекать блистающий водный простор, устремляясь к далекой линии материкового берега с его вулканом; или взбираться вверх, к остриям гор, у чьих грубых бастионов почти неизменно стоял на приколе целый флот белоснежных, принесенных сирокко облаков.

Ибо Непенте славился не только девушками и лангустами, но и дующим на нем южным ветром. Как и всегда в этот час, рыночную площадь заполняла толпа. Священники, курчавые дети, рыбаки, крестьяне, просто граждане, парочка городских полицейских, крикливо одетые женщины всех возрастов, множество иностранцев, -- все они прохаживались взад-вперед, разговаривая, смеясь, жестикулируя. Каких-то особых дел ни у кого не имелось, ибо таково было правило.

В изрядной полноте была здесь представлена и русская секта. То были энтузиасты новой веры, все увеличивающиеся в числе и возглавляемые Учителем, боговдохновенным Бажакуловым, который в ту пору жил на острове почти полным затворником. Они именовали себя "Белыми Коровками", указывая этим названием на свою отрешенность от дел мира сего, их алые рубахи, светлые волосы и удивленные голубые глаза составляли местную достопримечательность.

Над площадью трепетали флажки, колыхались гирлянды из разноцветной бумаги и гирлянды цветочные, развевались знамена -- оргия красок, учиненная по случаю завтрашнего праздника, дня местного святого. Герцогиня, одетая в черное, с черно-белым солнечным зонтиком в руке и дурацким аметистовым ожерельем, покоящимся среди поддельных валансьенских кружев у нее на груди, опиралась на руку нелепо миловидного юноши, которого она называла Денисом.

Его все называли Денисом или мистером Денисом. Фамилию юноши старались не произносить. Фамилия его была -- Фиппс. Улыбавшаяся каждому встречному, Герцогиня передвигалась с несколько большей обдуманностью, нежели все остальные, и веером обмахивалась несколько чаще.

Она сознавала, что сирокко потихоньку прорезает бороздки на ее тщательно напудренных щеках, а ей хотелось как можно лучше выглядеть при появлении дона Франческо, который должен был привезти с материка, от церковных властей, некие важные вести, касавшиеся ее скорого перехода в католичество.

Дон Франческо был ее другом. Вскоре он мог стать ее исповедником. В качестве священнослужителя, дон Франческо, умудренный в мирских делах, празднолюбивый и, подобно большинству южан, закоренелый в язычестве, пользовался заслуженной популярностью. Женщины его обожали; он отвечал им взаимностью. Как проповедник, он почитался не имеющим себе равных; золотое красноречие его причащало истинной вере все больше людей, -- к большому неудовольствию "parroco" -- приходского священника, несомненно более твердого в почитании Троицы, но оратора попросту жуткого, не страдавшего к тому же человеколюбием, -- поговаривали, будто его едва удар не хватил, когда дона Франческо произвели в монсиньоры.

Дон Франческо был завзятым ловцом душ, мужских и женских. Как он признался однажды своему другу, мистеру Киту, то был единственный доступный ему вид спорта: Вот он и уловлял -- как местные души, так и души приезжих. Они объявлялись и исчезали так быстро, что не удавалось и дух перевести. Из живших здесь постоянно лишь Герцогиня, принадлежавшая изначально к Высокой англиканской церкви, поддалась на его уговоры. Ее он крепко держал на крючке.

Госпожа Стейнлин, голландского происхождения дама, чьи шляпы вошли в пословицу, была твердокаменной лютеранкой. Мужчины, за вычетом Консула, надежд на спасение не имели, да и Консул находился под дурным влиянием и вообще был безнадежным оппортунистом. Эймза, как человека ученого, интересовали исключительно книги. А богатый чудак Кит, владевший на острове одной из лучших вилл и одним из лучших парков, каждый год приезжал сюда всего на несколько недель. К тому же он слишком много знал и слишком поездил по свету, чтобы оказаться кем-либо кроме безнадежного безбожника; не говоря уж о том, что дон Франческо, связанный с мистером Китом теснейшей дружбой, в сокровенных глубинах души соглашался с ним по любому вопросу.

Что же до завсегдатаев Клуба, то эти были все сплошь пьянчугами, отщепенцами, мошенниками или чокнутыми -- таких и уловлять-то не стоило. На сцене начали появляться повозки. Первой прикатила та, которую нанял дон Франческо.

Выбравшись из нее, он пронесся по "пьяцца", словно влекомая ветром шхуна. Впрочем, произнесенная им речь, обыкновенно пространная и цветистая, как то и подобало его особе и ремеслу, отличалась на этот раз тацитовой кратостью. Лицо все в морщинах. Вид человека, всю жизнь предававшегося пороку. Во всяком случае, приглядывайте за вашим бумажником, мистер Денис.

Он будет здесь с минуты на минуту. О нем писали в "Нью-Йорк Геральд". Там, правда, не говорилось, что он посетит остров. Интересно, что ему здесь понадобилось? Дон Франческо пришел в ужас. Ей не терпелось первой познакомиться с новым львом местного общества.

Выясните, он ли это -- я хочу сказать, тот ли, о ком вы читали в газете. Потом вернетесь и все мне расскажете. Не могу же я приставать к епископу. И уж во всяком случае не к тому, на котором нет этого их фартука. Он не укусит такого красивого мальчика. Поговорите с ним сами, дон Франческо. Это наверняка тот. Оттуда все возвращаются желтыми. Добродушный священник перехватил направлявшегося к гостинице мистера Херда и официально представил его Герцогине.

Герцогиня повела себя по отношению к этому суровому мужчине с усталым лицом более чем снисходительно, -- она повела себя благосклонно. Она задала ему множество вежливых вопросов и указала множество небезынтересных мест и лиц; да и дон Франческо, как обнаружил мистер Херд, непостижимым образом оправился от постигшей его на пароходе хандры. Я не ошиблась, Денис?

Никогда об этом джентльмене не слышал. Вспомните, сколько хорошего он сделал для острова. Вспомните хоть о церковном фризе! У меня целые акры комнат, которые не обойдешь и за несколько дней, -- продолжала она, обращаясь к епископу. Вы, может быть, выкроите сегодня время, чтобы выпить со мной чашку чаю? У нее настоящий талант. Вы будете потчевать нас чаем в раю, дорогая леди. Что касается завтрака, мистер Херд, то позвольте вам доверительным образом сообщить, что у моего друга мистера Кита, с которым вы рано или поздно познакомитесь, совершенно восхитительный повар.

Блюда, которого он не способен приготовить, не стоит и пробовать. Госпожа Стейнлин устраивала одно время милые вечерние приемы, -- задумчиво и с оттенком грусти в голосе продолжал священник, -- превосходные были обеды!

Но теперь она повелась с русскими, и те полностью монополизировали ее дом. Вон он, видите, мистер Херд? Та белая вилла у моря, на краю мыса. Потому она и приобрела дом, которого никто не стал бы покупать ни за какие деньги. Такое уютное место, такое уединенное -- оно очаровало. Горько же ей пришлось пожалеть о своем выборе. Жизнь на мысу имеет свои недостатки, и она скоро их обнаружила. Дорогая моя Герцогиня, никогда не селитесь на мысу!

Ужасно неудобно, вы вечно у всех на виду. Весь остров знает, чем вы занимаетесь, кто вас навещает, когда и почему Да, я с сожалением вспоминаю о тех обедах. Ныне я вынужден довольствоваться жалким домашним ужином. Доктор запретил мне обедать. Говорит, что я чересчур растолстел. Мистер Кит говорит, что у меня семь двойных подбородков, четыре спереди и три сзади. Уверяет, что тщательно их пересчитал. И что будто бы в настоящее время отрастает восьмой. Для человека моего аскетического склада это уже чересчур.

Его еще нужно поймать за руку. Герцогиня понятия не имела, кто такой Антихрист, но чувствовала, что это, должно быть, кто-то не очень хороший. О, стоит помянуть ангела Обсуждаемая особа неожиданно возникла перед ними, предводительствуя дюжиной молодых садовников, тащивших разнообразные, обернутые в солому растения, по-видимому, приплывшие на пароходе. Мистер Кит был старше, чем выглядел, -- на самом деле, он был неописуемо стар, хотя никто не мог заставить себя поверить в это; он хорошо сохранился благодаря тому, что подчинил свою жизнь сложной системе мер, подробности которой, как он уверял, не годятся для публикации.

Впрочем, это была не более чем его манера выражаться. Он все ужасно преувеличивал. Херувимски округлое, чисто выбритое лицо его приятно розовело, по-совиному светились под очками глаза, -- без очков его никто ни разу не.

Если бы не очки, он мог бы сойти за ухоженного младенца с рекламы мыла. Полагали, что он и спит в очках. Судя по всему, мистер Кит проникся к епископу мгновенной симпатией. Как же, как. Боюсь, задолго до .